Неточные совпадения
— Что ж? примем ее как
новую стихию жизни… Да нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не твоя грусть; это общий недуг
человечества. На тебя брызнула одна капля… Все это страшно, когда человек отрывается от жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай Бог, чтоб эта грусть твоя была то, что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
— Я хочу понять: что же такое современная женщина, женщина Ибсена, которая уходит от любви, от семьи? Чувствует ли она необходимость и силу снова завоевать себе былое значение матери
человечества, возбудителя культуры?
Новой культуры?
А которые в Бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего
человечества по
новому штату, так ведь это один же черт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца.
Раз
человечество отречется поголовно от Бога (а я верю, что этот период — параллель геологическим периодам — совершится), то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все
новое.
Вершина
человечества вступила уже в ночь
нового средневековья, когда солнце должно засветиться внутри нас и привести к
новому дню.
В Париже — последнее истончение культуры, великой и всемирной латинской культуры, перед лицом которой культура Германии есть варварство, и в том же Париже — крайнее зло
новой культуры,
новой свободной жизни
человечества — царство мещанства и буржуазности.
Русская интеллигенция, освобожденная от провинциализма, выйдет, наконец, в историческую ширь и туда понесет свою жажду правды на земле, свою часто неосознанную мечту о мировом спасении и свою волю к
новой, лучшей жизни для
человечества.
Рим — мировой город старого
человечества и священный памятник для
человечества нового.
Но мировой Город не может погибнуть, он нужен миру, в нем нерв
нового свободного
человечества с его добром и его злом, с его правдой и его неправдой, в нем пульсирует кровь Европы, и она обольется кровью, если Парижу будет нанесен удар.
И если беспримерная война не решит восточного вопроса, то
человечеству грозят
новые, страшные войны.
Что-то надломилось в органической жизни
человечества, и началось что-то
новое, все еще не до конца осознанное и опознанное.
Париж — мировой город, мировой город
новой Европы и всего
нового европейского
человечества.
В самых причудливых и разнообразных формах русская душа выражает свою заветную идею о мировом избавлении от зла и горя, о нарождении
новой жизни для всего
человечества.
Они знают, что война есть великое зло и кара за грехи
человечества, но они видят смысл мировых событий и вступают в
новый исторический период без того чувства уныния и отброшенности, которое ощущают люди первого типа, ни в чем не прозревающие внутреннего смысла.
Перед
человечеством становятся все
новые и
новые творческие задачи, задачи творческого претворения энергий, исходящих из темной, изначальной глубины бытия в
новую жизнь и
новое сознание.
Чувствуется, что
человечество вступает в
новый исторический и даже космический период, в какую-то великую неизвестность, совершенно не предвиденную никакими научными прогнозами, ниспровергающую все доктрины и учения.
Прочтя нагорную проповедь, всегда трогавшую его, он нынче в первый раз увидал в этой проповеди не отвлеченные, прекрасные мысли и большею частью предъявляющие преувеличенные и неисполнимые требования, а простые, ясные и практически исполнимые заповеди, которые, в случае исполнения их (что было вполне возможно), устанавливали совершенно
новое устройство человеческого общества, при котором не только само собой уничтожалось всё то насилие, которое так возмущало Нехлюдова, но достигалось высшее доступное
человечеству благо — Царство Божие на земле.
В Риме, устроив с Кириловым мастерскую, он делил время между музеями, дворцами, руинами, едва чувствуя красоту природы, запирался, работал, потом терялся в
новой толпе, казавшейся ему какой-то громадной, яркой, подвижной картиной, отражавшей в себе тысячелетия — во всем блеске величия и в поразительной наготе всей мерзости — отжившего и живущего
человечества.
Единый и универсальный всечеловек, собранное и потому соборное
человечество, объемлющее живых и мертвых, а также еще нерожденных, онтологически содержится в
новом Адаме, потому Церковь и есть истинное
Человечество, как положительная сила.
Человечество есть поистине единый Адам, и ветхий, и
новый, и первозданный, и возрожденный во Христе, и слова Господа Иисуса о том, что Он сам присутствует и в алчущих, и в жаждущих, и в заключенных, и во всем страждущем
человечестве [См. Притчу об овцах и козлах (Мф. 25:31–46).], надо принимать в их полном значении.
Он совершенно заместил собой «ветхого Адама» и стал «
новым Адамом» для всего
человечества [«Так и написано: первый человек Адам стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий…
Нужно было пережить всю горечь секуляризованной общественности и жгучую тоску религиозной безответности, нужно было социологически прозреть, чтобы воочию увидать косную социальную материю и ощутить всю тяжесть ее оков, дабы зажглось в сердцах первое чаяние ее просветления, встал
новый вопрос к небу, и в
человечестве послышался
новый зов — к религиозной, общественности.
Во Христе
человечество принесло покаяние и жертву, возродилось и стало соответствовать воле Божией. Оно сделалось иным, и притом стало выше по существу (хотя и не по состоянию), чем было в раю, насколько
новый Адам выше и больше первого. Потому и с этой стороны должна быть отвергнута оригеновская идея апокатастасиса, одного лишь восстановления прежнего, без создания
нового.
На пустом алтаре поставлены весы. Это будут
новые кавдинские фуркулы для
человечества.
Однако философские открытия, которые я делал, чрезвычайно льстили моему самолюбию: я часто воображал себя великим человеком, открывающим для блага всего
человечества новые истины, и с гордым сознанием своего достоинства смотрел на остальных смертных; но, странно, приходя в столкновение с этими смертными, я робел перед каждым, и чем выше ставил себя в собственном мнении, тем менее был способен с другими не только выказывать сознание собственного достоинства, но не мог даже привыкнуть не стыдиться за каждое свое самое простое слово и движение.
Вопрос о социализме, русский вопрос об устройстве
человечества по
новому штату есть религиозный вопрос, вопрос о Боге и бессмертии.
Кружок Петрашевского собирался для мирных, мечтательных бесед об устройстве
человечества «по
новому штату» (выражение Достоевского).
Но
человечество или захлебнется в нем и погибнет, или, переболев, возродится к
новой, прекрасной жизни.
— Ах, да не все ли равно! — вдруг воскликнул он сердито. — Ты вот сегодня говорил об этих женщинах… Я слушал… Правда,
нового ты ничего мне не сказал. Но странно — я почему-то, точно в первый раз за всю мою беспутную жизнь, поглядел на этот вопрос открытыми глазами… Я спрашиваю тебя, что же такое, наконец, проституция? Что она? Влажной бред больших городов или это вековечное историческое явление? Прекратится ли она когда-нибудь? Или она умрет только со смертью всего
человечества? Кто мне ответит на это?
Дух этот проникнут был высмеиваньем разных общих мест по истории
человечества, древней и
новой культуры.
В мировой истории
человечества и во всей культуре
человечества многое должно еще произойти, прежде чем станет возможным вступить в
новую религиозную эпоху.
Социализм и анархизм — предельные этапы
новой истории, последние соблазны
человечества, и страшны они своим внешним сходством с формами
новой теократии, призванной окончательно разрешить проблемы хлеба и власти, всех насытить и освободить.
Гуманизм, религия
человечества, человеческого могущества и человеческого совершенства, стал пафосом
нового, потерявшего Бога
человечества.
Свята и любовь, свято и искусство, свята и философия как творческий подъем и вдохновение, как творческий путь к
новому Космосу, созидать который Бог призвал
человечество.
Вся историческая драма религии
Нового Завета в том, что
Новый Завет человека с Богом, Завет любви и свободы не был еще соборным соединением
человечества с Божеством.
Обожение человеческой природы, богочеловечность и есть
новая религиозная антропология, противоположная безрелигиозной антропологии религии
человечества, религии человеческого самообожествления и самоудовлетворенности.
Государство и закон есть Ветхий Завет
человечества, церковь и благодать есть
Новый Завет
человечества.
Теургический, творческий процесс в жизни
человечества и есть путь к
новому Космосу, к
новой земле и
новому небу.
Все великие творцы в истории
человечества — такие же участники в Божьем деле, в творчестве
нового Космоса, как и святые и подвижники.
Религиозно-космический процесс воздействия Божества на
человечество еще не закончился, и вся драма человека
новой истории, весь
новый опыт подготовляют материны для
нового откровения.
Но Бог творит уже вместе с
человечеством, богочеловеческим путем творится
новый мир.
Троицы, будет изъявлением прав Бога и прав человека, что в истории было до сих пор разделено, будет раскрытием богочеловечности человека и
человечества,
новой близости человеческого к божескому.
Обожение
человечества, путь к которому открыт Христом, в исторических границах
Нового Завета не осуществляется и предполагает завершенную диалектику Троичности.
Но соединение христианства с государством имело воспитательное значение по внутреннему возрасту
человечества; ведь
Новый Завет не отменяет Ветхого Завета для ветхого еще
человечества.
Земная жизнь человека и
человечества лишилась бы всякого религиозного смысла, если бы для каждого существа жизнь эта не была неповторяемым делом спасения, если допустить возможность отложить дело спасения до
новых форм существования (метемпсихоз) и перенести в другие миры.
Процесс истории привел
человечество XIX века к идее прогресса, которая стала основной, вдохновляющей, стала как бы
новой религией,
новым богом.
Мы и в настоящее время живем в непрерывном опьянении; со временем вино, табак, чай окажутся слишком слабыми возбудителями, и
человечество перейдет к
новым, более сильным ядам.
К чести
человечества, оно все сильнее проявляет стремление ломать стены у существующих уже конюшен, а не влезать еще в
новые…
Все эти домики скоро развалятся, заместятся
новыми, и никто об них не помянет; а между тем во всех них развивалась жизнь, кипели страсти, поколения сменялись поколениями, и обо всех этих существованиях столько же известно, сколько о диких в Австралии, как будто они
человечеством оставлены вне закона и не признаны им.
Головокружительные успехи техники в XIX и XX веках обозначают самую большую революцию в истории
человечества, более глубокую, чем все революции политические, радикальное изменение всего ритма человеческой жизни, отрыв от природного, космического ритма и возникновение
нового, определяемого машинами ритма.